Стихи не для смеха Опции

[Harbinger]

Слава Малахов вернулся. Живой, это главное.

Я монетой рождённое в мир серебро.
Номиналом означена польза для мира.
Мог бы ложкою быть, окормляющей рот.
Мог бы пулей, разящей каких-то вампиров.
Ценник мал, но бесценны уменья мои.
Быть монетою малой - в том мало зазора:
Я решаю судьбу нерешительных и
подставляю бока их навязчивым взорам.
Кто их всех надоумил спросить серебро?
Не сбежать в небеса мне свободною птицей.
Но зато обучился вставать на ребро
и катиться, катиться, катиться, катиться.
И пока я качусь - мира я властелин,
Бог Судьбы и решенье моё непреклонно
и начертано им на одной из бочин,
ну, а я всё качусь и качусь по наклонной
до падения. Той сумасшедшей весной,
где робели солдаты и плакали жёны,
мне приснилось, что я кто-то новый, иной,
небывалый и ярко в тебе отражённый.
Где твой ласковый взор - окрыляющий газ.
На него не качусь я -летаю, летаю.
И монете не выбрать себя, но сейчас
я, тебя выбирая, себя обретаю.
Я - бенгальский огонь, коим режется мгла.
На конец перевёрнутая папироса.
Загораюсь, горю и сгораю до тла,
оставаясь из дыма повисшим вопросом:
В лучший ли из миров просыпаюсь сейчас
я, по жизни монетой катясь неразменной
и ныряю в судьбой уготованный лаз,
помолившись за нас
в параллельных вселенных.

[Harbinger]

Он писать про космос мог.
Про любовные обиды.
Рядом были смерть и кот.
Он писал о том, что видел.
Старой боли новый год.
Капли крови на тетрадке.
С ним случились смерть и кот.
Именно в таком порядке.
Ведь мохнатый кусь и лизь,
умилительный до дрожи,
наполняет жизнью жизнь,
ну, а смерть тем паче может.
Там, где смерти больше нет,
там, где времени нет тоже,
нам даны, как амулет,
те, кто нам всего дороже.
За пределом глаз и фраз,
за осмысленного кругом
человек и кот сейчас,
что случились друг у друга.
Оба знают, что как приз
и немыслимая милость
с ними приключилась жизнь
и она не прекратилась.

https://t.me/slavamalah/2872

[Harbinger]

Пятьсот песен – и нечего петь;
Небо обращается в запертую клеть.
Те же старые слова в новом шрифте.
Комический куплет для падающих в лифте.
По улицам провинции метет суховей,
Моя Родина, как свинья, жрет своих сыновей;
С неумолимостью сверхзвуковой дрели
Руки в перчатках качают колыбель.
Свечи запалены с обоих концов.
Мертвые хоронят своих мертвецов.
Хэй, кто-нибудь помнит, кто висит на кресте?
Праведников колбасит, как братву на кислоте;
Каждый раз, когда мне говорят, что мы – вместе,
Я помню – больше всего денег приносит "груз 200".
У желтой подводной лодки мумии в рубке.
Колесо смеха обнаруживает свойства мясорубки.
Патриотизм значит просто "убей иноверца".
Эта трещина проходит через мое сердце
В мутной воде не видно концов.
Мертвые хоронят своих мертвецов.
Чувствую себя, как негатив на свету;
Сухая ярость в сердце, вкус железа во рту,
Наше счастье изготовлено в Гонконге и Польше,
Ни одно имя не подходит нам больше;
В каждом юном бутоне часовой механизм,
Мы движемся вниз по лестнице, ведущей вниз,
Связанная птица не может быть певчей,
Падающим в лифте с каждой секундой становится все легче.
Собаки захлебнулись от воя
Нас учили не жить, нас учили умирать стоя
Знаешь, в эту игру могут играть двое

Б. Гребенщиков

[Harbinger]

Теперь далеко отсюда пустая стоит могила. Мы ждали, что будет чудо, а это оно и было. Оно говорило с нами, бесплатно дарило веру поступками и словами, иронией и примером. Для нас исполнялась снова библейская злая драма, когда исцеляют словом и гонят барыг из храма, где нравятся миллионам, идут по статьям предвзятым, сдаются Синедриону, чтоб в пятницу быть распятым — за то, что не терпят фальши, за то, что горят за дело. И кто удивлён, что дальше исчезло земное тело? А дух оживёт в экранах и встанет живой иконкой, и будут дрожать тираны под толстой бетонной шконкой, а дух растворится в слове, в краю бесконечной дури, в стране палачей и крови, в культуре убийц и тюрем, где оттепель сходит в осень, где шутки звучат всё реже, где правду не произносят, а тоже зачем-то режут, где бес марширует голым и трудно его не видеть, где учат дворы и школы заткнуться и ненавидеть, где люди, простые люди, запутавшись в быте склочном, не знают, что дальше будет, и верят каналам сточным. А те, кто увидел чудо, закрыли на кухнях двери, втыкают иголки вуду, читают псалмы и верят, что камень в груди убийцы, трусливой холодной твари, однажды закончит биться и миру покой подарит, и в небо сорвутся тромбы багровых кремлёвских башен и сразу затихнут бомбы на землях соседских пашен, потом отгремят балеты, потом побегут сучата, и воздух запахнет летом, и можно уйти из чата. И словно тепло и воду, антенну и газ со светом, к нам в дом подведут свободу, раз ты говорил об этом... Но время придёт, рассудит, сорвёт с палачей одежды, и сделают это люди, которым ты дал надежду.

просто поверьте, я бы очень дорого отдал, чтобы нахрен вообще не было этого стиха и вообще этого повода

Леонид Каганов

[Harbinger]

СЕМЕЙНЫЙ ДРОН

Придёт весна со всех сторон
в одном стеклянном шаре:
мы соберём семейный дрон
и вспомним о кошмаре.

О том, что снег сошёл на нет
и таять льду – обидно,
и дан весне зелёный свет,
и ей конца не видно.

Что продолжается война
у похоти с любовью,
и будут выпиты до дна
коктейли с нашей кровью.

Что этот шар – сосуд времён,
ловушка для снежинок,
где всякий будет потрясён –
ценой двух половинок.

По чертежам, врагу на зло,
над каждою деталью –
молились мы и нам везло:
обзаводиться сталью,

освоить боевую часть,
в которой глючит прога,
нам было наплевать на власть,
мы собирали – бога.

И мы пошлём его туда,
куда желаем сами,
где мародёрская звезда
смердит под небесами.

И на планшете у меня
откроются иконки:
и наш семейный бог огня
начнёт считать воронки.

Считать и наносить урон,
расстреливать на месте,
как самый справедливый дрон
и сын народной мести.

А. Кабанов, 08.02.2024

[Harbinger]

Благословен гибридный путь. Пусть не посмеет кто-нибудь указывать, как надо. Святое дело в феврале облёт с иконой на метле владений князя МКАДа. Уничтожение врага, фуражка гитлера, рога, горящие пентакли, подсветка алая кремля — мы православная земля, и с нами бог, не так ли? Наш бог безжалостен и лют, его за то и ценит люд, и берегут элиты. Он добывает нефть из мглы, и день и ночь кипят котлы, святой водой налиты. Вода свята, котлы кипят, наш бог кидает в них солдат, крупу и макароны. Солдат уходит прямо в дым и остается молодым, чье имя легионы. Кто говорил, что цели нет? Она от нас пока секрет для нашего же блага. Мы подписали с давних пор несокрушимый договор, впитала кровь бумага. Про это говорить нельзя. У нас мохнатые друзья, при встрече жмём копыто. Иди словами поиграй: нам обещают нижний рай с обратным знаком быта. Уже сгорели все мосты, уже запрещены цветы, прогулки, разговоры, уже обнажены мечи, уже маньяки-палачи те жулики и воры. Уже распахнуты гробы, уже готовятся грибы в своих стальных грибницах. Хотя душа ещё при нас, её мы видим каждый раз в отдельных близких лицах. Потомки спросят: как же так, вы рисовали черный флаг, ходили в черной форме? Но мы бы сами никогда. Мы просто жили в те года, где это было в норме. Мы чуем серу, видим тьму, но поклоняемся ему и ждем конца обряда. Пусть в мире тысяча дорог, мы все пойдем на новый срок за нашим князем МКАДа.

https://lleo.me/dnevnik/2024/03/12

[Harbinger]

2025/10/07 рукопись

Вот человек, потерявший детей и жену.
Глядит на руины и ничего не видит.
Наверное он ненавидит мою страну.
Наверное я понимаю, за что ненавидит.

Останутся только цветы и огонь свечей.
И память о том, что было сделано это
от имени всех россиян и всех москвичей,
от имени русской культуры, певцов и поэтов.

Какая к дьяволу дружба, какой этикет,
когда ежедневно в этой игре без правил
на каждом куске снаряда, обломке ракет
горит моя подпись, которую я не ставил.

Горит моя боль, мой шок, мой испанский стыд,
горит в городах, в домах, где я был и не был.
Классик сказал, что рукопись не горит.
Её у меня без огня превращают в пепел.

Война пройдёт. Но мы-то куда пройдем?
Что общего между нами? Что общего между
тобой — потерявшим жену, дочерей и дом,
и мной — потерявшим веру, любовь, надежду.

Каганов